FAQ:

1. Это дневник - трансляция журнала lllytnik.livejournal.com
Я почти не появляюсь здесь, не обижайтесь, пожалуйста, если не отвечаю на комментарии.
Писать У-мылы тоже почти бесполезно. В профиле есть e-mail, на него я отвечаю гораздо оперативнее.

2. При цитировании можно подписывать тексты "Дана Сидерос", "lllytnik" или "Шутник".
Когда вы ставите просто значок копирайта, большинство людей воспринимает это как указание на то, что текст ваш, а не как цитату.

3.
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:33 

ПРОРОК

Храм -- замедленный взрыв.
В эпицентре, башку задрав,
человечек глазеет в ужасе и восторге,
как угрюмый свод
сам себя разомкнет вот-вот,
от святых оставляя блестки глаза и шкурки.
Как мерцает сквозь пыль
сила власти и красоты --
будь подобен рыбе, хлопай ртом изумленно.
Дикий смальтовый фарс
упирается в контрфорс
и стихает,
и стекает вниз по колоннам.

А полгода спустя, измотавшись, окоченев,
человечек снующий,
пробитый хандрой навылет,
замирает в метро,
вдруг заметив центральный неф,
и вагоны, зачем-то вплывшие в боковые.

Что ты знаешь о смелости,
мой беспокойный друг?
Ездил в детстве без рук, носил в кулачке мокрицу?
Человечек не спит, слоняется, и к утру
принимает решение всем до конца открыться.
Холодея, строчит
в каждый ящик и каждый чат,
слой за слоем сдирает корки, снимает плёнки,
извлекая на волю вопящих внутри галчат,
продвигаясь назад
от пенсии до продлёнки.
Человечку было не страшно, глаза прикрыв,
шить рубашку на вырост,
лежать у крыльца на выброс
и не знать до поры,
что он -- задремавший взрыв,
а нелепая исповедь -- вирус.

Мешковатый подросток, пятнистый, как леопард,
тихо входит на сцену,
читает первую строчку.

Зеленеющий клерк выбегает в соседний парк
покататься в опавших листьях,
порвать сорочку.

Совесть цеха уходит вечером с проходной,
утром пишет из поезда,
мол, не ищите, братцы.

Спавший сотню ночей и не помнящий ни одной
без кошмара,
вздыхает, идёт сдаваться.

И, впервые за жизнь проснувшаяся легко,
фея барных соломинок,
жрица модного края
покидает жилище без грима и каблуков,
от своей неожиданной дерзости обмирая.

Мы выходим на площадь, замерзшая детвора
в идиотских шапках, с малиновыми носами.
Ни отваги топтаться,
ни доблести проиграть —
только писк обреченной искренности.
Часами
мотыльково клубимся, зная -- уйдем ни с чем,
и на этот раз, и на следующий.
Но скоро,
скоро нами пальнёт земля,
прицелившись половчей,
чтобы с мясом вырвать засовы,
выбить засоры,
чтобы сбросить уже врунишек и палачей.
Будет морем смеха, шутихой, свирепым танцем
то, что было ручьем речей.

Посшибает, как кегли,
витрины в коронном зале.
Это я говорю -- говоритель.
Всё будет так.

Если кто-то внезапно отпер глаза и замер
от укола прекрасного --
это надежный знак.

ноябрь 2017, Одесса-Москва

@темы: эксперименты, слова, нет в книге, за границей, город, вопросы веры, война внутри нас, mytop

16:32 

* * *

— Надо травы написать овце,
и овощей, —
думает Нина, глядя на холст оценивающе, —
Ощипанный натюрморт как-то краше даже,
но что нам заказчик скажет?
Что скажет на это заказчик, ответь, овца?

Овца только жмурится, дура,
жуёт и жмурится.

Нина не пишет уже десять лет ничего живого,
но этих, готовых, не смоешь — приходят снова.
Съедают яблоки,
оставляют смазанный кадмий,
вытаптывают поляны,
плывут лихими мазками.
На выставке сирины налетели в пейзаж и верещат —
нелепые анатомически, еще со времен училища.

Приятель один говорит “переходи на орнамент”.
Ну, слушай, какой орнамент?
Это же хуже дна нет.

— Из-за тебя, овца, всё приходится исправлять.

Нина идет к столу,
достает истрепанную тетрадь.
Рисует горстку конфет под неправильными дробями.

*
Конфеты блестели в вазе, психолог жужжала маме:
— Ну что же, не вижу повода для тревог,
у каждого малыша в тетрадке живет дружок.
*

Ползет, подволакивая квадраты.
Течет чернилами бок.
Трясется огромная голова, изломано тело.

— Мне жаль, что ты появился тогда.
Я ничего не умела.

Швыряет тетрадку в ящик стола,
к пробойникам и пастели.
Слышит шелест сдираемых фантиков.
Хруст карамели.

ноябрь 2017, Одесса

@темы: вопросы веры, за границей, личное, нет в книге, персонажи, предполагалось смешное, сказки, сумасшедшие, эксперименты

14:29 

* * *

* * *

раз в год возникает необходимость
написать один
расхристанный длиннющий верлибр
о котором будут спрашивать
ну и зачем было записывать в столбик
это эссе

никто не любит верлибры
они не щекочут звучанием
не дают ритма который помогает идти и пробуждает
внутри что-то древнее низовое пещерное
не демонстрируют мастерства ювелира
не украшают ваш дневничок
вообще никак вас не обслуживают
это обидно

ну ничего
мне тоже обидно
я их тоже не люблю
неловкие плохо сидят полнят
их и не выучишь толком
приходится читать по бумажке
причем непривычно монотонно и отстраненно
как будто я это не я
а какой-то литератор
это отстой
кстати писать пространные стихи о стихах
еще больший отстой

но нам с вами придется потерпеть
нет ничего хуже
чем заранее думать о чьей-то реакции
и есть вещи которые преступно
драпировать изящной формой
вот например скандальный спектакль
модного режиссера
раздражающий стыдный
многие демонстративно сбегают с середины
и поэтому никогда не узнают главного
в финале артисты не выходят на поклон
как бы говоря
мы рассказали ужасную историю
хохоча и фиглярствуя
но нам совсем не смешно
и мы не понимаем как после такого
кланяться и принимать цветы

честно говоря
дарить цветы тоже странновато
как вы себе это представляете?
вы надавали мне оплеух
спасибо спасибо я так благодарен
и как изящно порхали руки
и как музыкальны были шлепки
просто уйти как-то честнее
человечнее что ли

в общем
мне все время кажется
что цветы и благодарности это поражение
а единственное регулярное что нужно оставить
это партитура пощечин
но в движении к жестокости и простоте
мешает конечно природная доброта
и младенческое будь нежнее делись совочком не кричи
мальчик тоже хочет лепить куличи
я скажу милицанеру он тебя заберёт
больно больно тебе иди я подую и всё пройдет

чувствуете? попёрли непроизвольные рифмы
пора встать из-за компьютера уйти на улицу
раскинуть руки как тот Ванюша
подуй на меня, пожалуйста

и когда в лицо ударит ледяной летний ветер
пополам с песком
облегченно рассмеяться

август 2017, Москва

@темы: осень в легких, нет в книге, личное, верлибр, письмо другу, слова, предполагалось смешное, эксперименты

17:44 

* * *

Джон Доу говорит Джону Роу:
что делаешь, делай скорее.
Джон Роу отвечает: Нет.
Джон Роу говорит: Мы уходим.

Они и правда уходят,
оставив позади
людей с мечами и кольями.
Обратите внимание, как тонко
художник отобразил смятение
на лицах оставшихся,
их бессильный гнев
и медленно подступающее
осознание
упущенного.

Это замечательная фреска.
Жаль, что мы не знаем автора,
как не знаем и имён
Джона Доу и Джона Роу,
потому что они ушли
и больше о них
ничего не известно.

Тем не менее,
здесь изображен
ключевой момент
всей нашей цивилизации,
так и запишите себе, дети.
Нужно ясно понимать —
всё могло повернуться по-другому.
И что было бы тогда?
Культура,
растущая из предательства?
История, начавшаяся с подлости?

Нет, это была бы катастрофа.
Невозможно.
Немыслимо.

июнь 2017, Москва

@темы: по мотивам, нет в книге, вопросы веры, верлибр

15:15 

КОРАБЕЛЬНАЯ

Узнаёшь, что устал, в ту секунду, когда
чуть оттенок меняет вода,
и для каждого цвета ты помнишь слова —
эти два — и других двадцать два.

Мы прибудем на место часов через пять,
нужно только чуток подождать.

После шторма в тумане сирены поют,
обещают придонный уют.
Жизнерадостно машем девицам нагим,
завываем истершийся гимн.

Нам осталось скитаться всего ничего,
пару дней или вроде того.

Пахнет соснами — воздух ноздрями втяни —
скоро мы отдохнем в их тени.
Будем слушать, как песню, мешая уху,
визг цикадный, совиный "уху".

Мы закатим огромный, грохочущий пир,
три недели осталось, терпи.

Капитан замолчал сорок суток назад,
но как будто бы даже и рад.
При луне он вдоль палубы бродит во сне,
серебрится плавник на спине.

Скоро в дымке опаловой берег взойдет,
ждать осталось не больше, чем год.

Нависая над картой в бездомье ночей,
мы глазеем с умом и свечой
на проложенный курс -- между мысом родным
и невзрачным кофейным пятном.

Разбредаемся тихо по норам кают,
на пол стряхивая чешую.

июнь 2017, Москва

@темы: страшилки, нет в книге, сказки, псевдофолк, море, личное, за границей, вопросы веры, вместо любовной лирики

18:31 

ПЕСЕНКА

как за вороновым полем на хуёвой горке
мышь полёвка дочкам шьет к платьицам оборки
юбки пышны платья жёлты иглы тонки юрки
будет свадьба хороша у меньшой дочурки

всю округу огласим писком воем рёвом
гости сядут песни петь в шесть рядов по рёбрам
светляки танцуют вальс марш гремят цикады
мы так рады видеть вас
рады рады рады

эх невеста весела и жених неробкий
молодые заживут в черепной коробке
больно хата хороша
будет место для мышат
вся поляна как в цветах
в ярких жёлтых лоскутах

трясогузки мчат на юг неизменным курсом
тише мыши я пою охнем и закусим
каплю маковой воды яблочком неспелым
посыпаем молодых
пеплом пеплом пеплом

апрель 2017, Москва

@темы: страшилки, псевдофолк, осень в легких, нет в книге, некрополь, война внутри нас

16:00 

* * *

Третий раз тебе повторяю,
верни мне мать.
я вспорю твоё брюхо, напихаю камней и веток.

Рыба бьется, как рыба об лёд,
объясняет и так и этак,
но сдается и понимает, что проще дать.
Не отпустишь на волю старуху добром,
ну что ж —
брось под печь моё слово, спи себе на полатях.
Слышь, она придёт не одна, ты готов принять их?
Всех ли знаешь ты, недоумок, кого зовёшь?

Он врывается в избу,
рукавом утирая лоб,
вносит запах браги и пота -- дух человечий.
И швыряет в подпечье косточки щучьей речи,
щучью песню мычит в теплый зев,
свиристит в хайло.

К ночи печка проснётся, застонет и задрожит,
отзываясь на странный стрёкот в далекой чаще:
и родит их — в золе и глине, слепых, молчащих —
одного за одним, дымящихся, как коржи.

Завизжат невестки, братья выкатятся, бранясь.

Первой встанет она,
или некто в её обличьи,
вскинув тощие руки, вертя головой по-птичьи,
выдыхая с кошмарным хрипом мальков и грязь.
За спиной отец -- опалённая борода.
Следом старшие сёстры -- беззубы, простоволосы.
И десятки других: все, как он, черны и курносы,
держат копья, кирки и клещи, серпы и косы.
Ходят, шарят ладонями, трогают всё без спроса,
кружат, мнутся, зудят, как осы,
скрежещут “дай”.

Он влезает на печку, спасаясь, как от реки,
от кишащих внизу голов, и локтей, и пальцев.
Печь срывают с помоста под хохот "пора купаться"
и выплескивают во двор, как мосол с водицей,
выбив дому родному и рёбра, и позвонки.

Поднимают на плечи, покачивая, несут,
подминая случайно встреченных на дороге.
Все: поеденные чумой,
порубленные в овраге,
изведенные голодом,
смолотые в остроге,
отравившиеся полынью,
угодившие в полынью.
Дура, просто верни мне мать.

Все шагают к царю --
немного потолковать.
запись создана: 20.11.2017 в 10:39

@темы: осень в легких, нет в книге, некрополь, сказки, псевдофолк, за границей, страшилки, вопросы веры, mytop

14:08 

* * *

Табличка на входе в эти стихи
гласит: осторожно! женское.
Рядом знаки:
высокое напряжение
и восемнадцать плюс.
Двое стоят в подъезде, тихи,
но чувствуется напряжение.
Она бормочет: Боюсь.

Он гладит белый пушок на шее, шепчет:
Моя хорошая,
не кипеши, вернусь, всё же армия, не тюрьма.
Если кто-то тебя попортит,
я тебя, разумеется, брошу.
Что поделать, мужская гордость,
ты должна понимать.

И она понимает,
понимание вещь полезная.
Свет из чьей-то двери, как лезвие,
отрезает ей голову по ключицы.
Она и сама себя бросит,
если что-то такое случится.
Каждый день наряжается и боится.
Боится и красит ресницы.
На случай беды договариваются так:
она пришлет телеграмму, условный знак,
одно только слово -- слоненок, трамвай, корица.
Увидел и знаешь -- можно не возвращаться.

Если выпить весь страх,
в сердце будет кристалл в полтора карата,
троллий осколок, семечко сталагмита.
В декабре их распишет толстая женщина,
в униформе синего цвета.
В июне она повзрослеет,
родит мне старшего брата,
красивого, в мать:
ледяное уральское небо, пшеничное поле.
Станет мало спать и плохо учиться в школе.

Здесь бы нужен некий финал,
неожиданный, мудрый, резкий.
Но для этой истории автор
спустился до уровня поэтесски --
это когда вместо якобы новых форм
просто солнце сквозь занавески.
Не хотелось, но вот пришлось,
простите , мышата-критики,
прощайте, надежды питавшие трясогузки.
Все диалоги надуманы,
все персонажи случайны,
даже те, что стоят по сей день у меня за плечами,
в страхе, в любви, в подъезде,
в семидесятом году.
Слушают клекот времени,
дышат, ждут.

@темы: личное, нет в книге, осень в легких, персонажи, эксперименты

14:05 

СОБОЛЬ*

сейчас все лежит на моей вине
максон я убил двух собак
я сломал окна в бане
я стрелял в ментов
мы выстрелили в телевизор
который тут стоял
что нам с этой поварешкой делать
которую я погнул
я просто ножик в руках держала
ничего не подразумевая
в итоге как-то так получилось
что они мне разрезали руки
и что с ней она в порядке
пишет что типа хочет
поговорить все такое
у нас еще сорок минут
две сиги осталось а было три пачки
алкаха осталась но мало
несколько дней три дня и три ночи
мы скрывались здесь
у нас еще сорок минут
соболь придет и убьет нас
да, нас могут убить
он не будет заламывать
соболь он убивает
бах-бах-бах и мы трупы
а менты и родители
где-то вон там вот стоят
они сейчас поддерживают
может хотят нас вернуть
было бы так всегда
вообще без базара
мы будем скучать безумно
любим прощайте прощайте
а менты и родители
где-то вон там вот стоят
посадят примерно
на лет двадцать пять
ну выйдем такие в сорок
получается такие йееее
а еще нам пиздят про то
что ничего не будет
а менты и родители
где-то вон там вот стоят

----------------------------------
*Тут нужно сделать пояснение. В этом тексте нет ни слова, выдуманного мной, он документальный, то есть весь состоит из живых реплик людей. Конкретно -- из интернет трансляции последнего дня жизни Дениса Муравьева и Екатерины Власовой. 14 ноября 2016 Денис и Катя, как пишут нам СМИ, "забаррикадировались в частном доме в поселке Струги Красные в Псковской области и открыли стрельбу по полицейским, которые приехали по вызову матери одного из подростков". Позже при штурме дома оба они погибли, по версии следствия -- застрелились.

@темы: эксперименты, осень в легких, нет в книге, дети, война внутри нас

11:36 

БОНСАЙ

Вот, к примеру, этому дубу почти сто лет,
важно сообщает экскурсовод.

Бабушка гладит кудри корней
бугристой рукой,
что ж он дохляк такой?

Так задумано, объясняю, японскими мастерами.
В корзинке, допустим, кошка, геккон в террариуме.

Представь, у тебя есть дуб, ручной, вот такая кроха.

Недокармливают, заключает бабушка.
Да, говорю, кормят плохо.

Час еще мы гуляем под руку
по зеленому павильону.
Я глазею на живописный вяз, поразительную лиану,
на волшебную вишню в плошке, всю в зефирном цвету.
Бабушка -- на горбуна,
голодного,
сироту.

Выходные она в тоске
поляну за домом косит.
В понедельник утром в сберкассе,
вот не смела трогать, да видно пора посметь,
просит выдать деньги, скопленные на смерть.

И в обед,
на коляске брата, почившего год назад,
ввозит маленький старый дуб
в свой маленький старый сад.
Драгоценную плошку,
вышвыривает сердито.
Посмотри, сколько здесь земли,
небось не видал земли-то.
Как там звался стиль этих пыток?
Мы им покажем стиль!

Дуб приживается через месяц
и начинает
расти.

Просыпаюсь от странных подземных толчков,
подскакиваю с кровати.
Свет небесный рассыпан на
миллионы пляшущих пятен.
Бесконечная крона
укрыла город и десяток окрестных сёл.
В месте бабушкиного дома,
в месте бабушкиного сада —
облака подпирает ствол.

На дубовом листе (формата А3) записка:
Здесь чудный вид.
Береги себя в меру, вползай, как сможешь.
Обнимаю, живи.

Берегу себя в меру. Вползти никак —
дуб у нас тут теперь святыня.
Вокруг хороводят попы, спецкоры, менты и их понятые,
биологи и туристы,
русалки в зеленых побегах кос.

Кстати, осенью
с неба падают желуди
величиной с арбуз.

@темы: сумасшедшие, старики, сказки, письмо другу, нет в книге, город, вопросы веры, sci-fi, mytop

11:31 

* * *

Пришедший потеет,
клетчатый мнёт засаленный,
дышит тяжко, не сбросил еще маеты вокзальной.
А у хозяина белая печь с изразцами,
стол мореного дуба, ниша с ларцами.

Хозяин выходит выспавшийся, степенный.
Пришедший ныряет к нему дельфином,
брызгая пеной.
Кровати панцирные голодают, начальник,
беснуются, бьют копытом, визжат ночами,
нянечке ногу отгрызли третьего дня,
едва откачали.
Чавкают сливами стылые душевые,
надобны свежие, теплые и живые.
Кто говорил, жратвы хватит с горочкой,
уж не вы ли?
Пришлите молочных новеньких
тыщу другую,
а мы вам старших сторгуем.
Ими стальные хрустят,
только забрасывать успевай.

Хозяин колонна черная,
на колонне
хмурится голова.
Какой я тебе начальник, убогий,
уймись уже, проходи, отдохни с дороги.
Чаю выпей, стальные сыты
и не твоя забота,
беды ваши уладим, вышлем пока кого-то,
вы пока продержитесь месяц-другой.
Дальше закон продавим -- хлынут рекой.
Там уж не то что от голода вас избавим,
сможешь тропинки на даче мостить
зубами.

Приезжий пятится, крестится,
не может остановиться,
отвергает и чай, и коньяк,
и суп из домашней птицы.
Думает только: вроде старинный дом,
а не скрипят половицы.
Идет, не оглядываясь, к подъехавшему хюндаю,
шеей чувствует -- наблюдают.

Хозяин гудит в телефон:
день добрый, у нас всё в силе?
Поглаживая занавесочку
в русском стиле.

17:37 

ПОСТСКРИПТУМ

Как же это возможно? — тихо бормочет Яша.
Нет, не может этого быть.

Мы толпимся вокруг, в смятении хмурим лбы.
Ох и скверный же день, и ладно бы день, вся наша
жизнь полгода назад скукожилась,
сорвалась да и полетела.
А теперь еще это тело.

Час назад оно было дедом,
безобразным, скрюченным, но одетым
по забытой моде — в ливрею, то есть останки ливреи.
Мы виновато смотрим, он на глазах сереет.
Перчатки, беспомощно белые,
когда-то белый жилет —
как последний мартовский снег
на нашей бедной земле.

Мы кроемся черти где,
должно быть, уже дней двадцать.
в Харьков нельзя, уехать пока нельзя.
Каждый успел хоть раз
придумать пойти сдаваться.
Откуда всплыл этот Яша?
Волнуясь и лебезя,
сулил пустующий дом:
«Застрелен прежний владелец,
он и не жил там, издалека владел.
Вокруг были дачи, да люди куда-то делись.
Разместитесь, отсидитесь.
Выломать дверь — всех дел».

Всех дел. Полоумный лакей
рванувший на нас из пыли —
игрушечный, жалкий нож, столовое серебро.
Пытался меня достать, но царапнул еле.
А я вот его достал — своим стальным, под ребро.

И вот мы стоим, час назад — офицеры,
теперь бандиты.
Где тут дворницкая? Может, целы
еще лопаты.

Как же это возможно? — всё стонет Яша.
Верно, ему лет сто.
Как он жил здесь, что делал?
Сам себе подавал пальто?
Он тогда уж, при господах, был трухлявый, дышал едва.
Ты иди, говорю, копать уже, а не то
будем день тут с ним куковать.
Видишь, там одинокая яблоня, вот под ней.
По-людски похороним, среди корней.
Яша покорно идет
и бурчит под нос себе еле слышно:

Это вишня.

17:35 

* * *

Второй звонок.
Мы становимся кучкой перед Митяем.
Он тычет в нас веером спичек, —
Тяните, — шипит. Мы тянем.
Короткая выпадает Лене. Лена белеет,
стоит, будто в луже клея.
Митяй рычит: смотри мне, не подведи там.
Сует пакет с реквизитом:
фонарик (светить),
конфету в фольге (шуршать),
будильник (на крайний случай, на семь ноль пять).
Премьера, серьезный день,
мы идем садиться.
Стараемся Лене кивнуть,
чтобы как-то её
поддержать.

У нас тут, знаете, рай
для фанатов приличного поведения.
К примеру,
мы ходим в театр почти каждый день, и я
ни разу не видел людей,
покидающих зал до финала,
даже если пьеса глупа и всех доконала.
Никто не включает смартфон.
Не ест.
Не приходит пьяным.
Не обсуждает актрис — ни прелести, ни изъяны.
Не бесит старую приму
дурным головным убором.
Чрезмерно тактичный город.

Артисты щупают звуком мир,
как летучие мыши:
кричат в темноту и ждут, что она надышит,
наплачет и набрюзжит, набрызжет и настрекочет.
Театр тишины боится,
актер тишины не хочет,
ему эта наша вежливость,
как гондон на ушах.
Поэтому, чтобы все было в норме,
кто-то должен
шуршать.

Вот тут и вступаем мы,
мы, рыцари бельэтажа.
У каждого собственный почерк,
вот, например, Наташа
хихикает невпопад и шумно роется в сумке.
Камиль шелестит и ерзает, шепчет “суки”.
Ванюша — солист на молнии старой куртки.
Я — вечный поклонник классики: хруст обертки.
Митяй обычно бубнит, сморкается и свистит.
А Лена пока новичок — еще не нашла свой стиль.

Сидит,
на коленях пакет.
Прямая, как гимназистка.
И чувствуем, еле держится, слезы близко.
Любой поначалу боится восстать против тишины.
Но вроде бы собралась, вступила,
какие-то всхлипы
слышны.

@темы: дети, персонажи, театр, чрезмерно умные дети

17:33 

ДНЕВНИК

После долгой вечерней беседы
над моим нелюбимым блюдом
(что б вы знали на будущее — это молочный суп)
мама кричит: тебе наплевать, что я говорю, да?
Опять ты бегал к отцу.

Я такой начинаю мямлить, нет, мам, не бегал.
А она хватает меня за шкирку, как нашкодившего щенка,
и шипит, ну а где ты был
между завтраком и обедом?
У Санька не играл, я видала маму Санька.

Тут я как бы сливаю ферзя —
да, сдаюсь, рассекал на речке,
впадлу было бросать ребят, извини меня, извини.
А она начинает плакать — у тебя же его словечки,
даже твое «извини» как его «извини» звенит.

Всякий раз ты мне врёшь, а сам отцовских наречий,
междометий его помойных нахватываешь, как блох.
Он себя изувечил, и тебя теперь изувечит,
он нарочно с тобой встречается, мне назло.

Потом мы полдня как бы в ссоре и не говорим об этом,
тяжко, и воздух густой, и громко зудит комар.
Мам, не бойся, все будет в норме,
я вапще не буду поэтом,
я буду прозаиком, мам.

в голове многократным эхом
корма куркума кайман
карман кардамон кармин

@темы: дети, персонажи, театр, чрезмерно умные дети

17:13 

* * *

Бабка вставала ночами, хотела ехать куда-то.
Когда просыпалась взрослой — одевалась сама и шла.
Мы поймали ее однажды уже на краю села,
и еще удивлялись, откуда сила солдата
в этом зяблике,
в ней же сердце видно наполовину,
как через истлевшую мешковину.
А когда просыпалась девочкой Нюрой,
молочной, малой,
рыдала, захлебываясь,
просилась к маме,
к зимующим в доме козам
за теплую печь.
И вот тут её было не угомонить,
не отвлечь.

Пёс, едва теплело на улице, начинал таранить ворота,
принимался делать подкоп, скулил, выкликал кого-то.
Мы распахивали калитку, он мчался до поворота
и стоял там, растерянный,
сам не зная, что ищет,
брёл понуро обратно,
неделю отказывался от пищи.
А потом ничего, приходил в себя,
целый год был нам славным псом.
Но весной повторялось всё.

Часто снится: иду в степи,
с каждым шагом в неё врастая,
чужой невесомой поступью, бесшумно, как лис.
И какие-то первые встречные
со смутно родными чертами
говорят мне:
«Что-то ты долго, мы тебя заждались».

Вскакиваю на вдохе, судорожном, свистящем,
три минуты соображаю, кто я и где.
Я найду вас, приеду, но пока еще много дел.
Нужно лелеять своих,
выбрасывать вещи,
греться в желтых заплатах света
на сизом снегу у дома —
второклассником, потерявшим ключи;
тормошить обессилевшего:
поднимайся, давай, идём, а,
говори со мной хоть на рыбьем,
главное, не молчи.
Я отвечу по-рыбьи: помашу тебе плавниками,
потанцую на льду, смешно похлопаю ртом.

Где-то в серых волнах ковыля
есть нагретый на солнце камень.
Но к нему я пойду потом.

@темы: вопросы веры, девочковое, за границей, личное, нет в книге, осень в легких

17:29 

* * *

Старый голем
с надтреснутым голосом
и облупленным жбаном --
говорит:
мы такой народ,
что поделаешь, не судьба нам
завести свой дом и щенка,
нянчить мелочь, гладить невесту.
Покачал безмозглую амфору --
ставь на место.

Говорит:
когда от меня останутся черепки,
их раздавят в крошку,
вмешают в глину, взятую у реки,
так я стану тарелкой, крынкой
или птицей на изразце.
Или вновь человеком,
вот как сейчас,
но без выбоин на лице.

Говорит, да, я слышал,
что можно вклеить фарфор,
но меня сотворил гончар,
а не бутафор,
меня оживило слово,
и оно же держит в рассудке,
даже если слышу вранье
которые сутки.

Ты такой же, как я,
терракотовый и неровный,
значит, где-то внутри есть текст,
поищи,
напряги нейроны.
Текст ворочается в грудине
и еще не истлел пока.
Только этим ты отличаешься
от горшка.

5 декабря 2015

@темы: вопросы веры, нет в книге, сказки, слова

15:19 

ДЕНЬ ГОРОДА

Дитя выпрыгивает на сцену:
косички, коленки,
румяна, сарафан-колокольчик.
Под черным помостом
электрики,
клерки,
калеки.
Толпа свистит и клокочет.
Она выставляет пяточку, как учили,
старательно тянет носочек.
Поёт:

"Как весной по бурому снегу
мы ходили в лес, во лесочек,
отпусти, медведица, сына
погостить у нас на деревне!"

Под землей громово вздыхает
и скулит во сне
кто-то древний.
Помнит: колья, силок, страшно воет мать,
и рывок в бурелом не глядя.

"Как гостил медвежий сыночек
на дворе у нашего дяди.
Кушай, мишка, теплые сливки.
Кушай, мишка, пряник печатный".

Помнит дымную печь, белоснежную грудь,
человечьи песни ночами.
Открывает глаза, тянет носом воздух,
морщится от света и вони.

"Приходили к мишке старухи,
подарили зипун червонный.
Приходили девушки к мишке,
подарили веночек алый".

Слышит песню далекую, детский голос,
рыхлый гул нетрезвого зала.
Распрямляет лапы, спиной взрывая
старый склад, поросший бурьяном.

"Поднесли весёлого мёду,
выпил мишка, сделался пьяным
и пошёл плясать по деревне,
петь свои дубовые песни".

В три прыжка покрывает путь
от глухих окраин до Пресни.
Помнит крики мужчин, блеск кривых ножей,
хищные, багровые лица.

"Целый день плясал, утомился,
охнул, на бревно повалился.
Принесу я мишке водицы,
пей, мой братик, пей, медвежонок".

Помнит на холме за деревней
пятачок земли обожженный,
как кусает в ужасе
воздух,
путы рвет
и давится воем.
К жизни, уходящей из горла,
припадает ртом лучший воин.

Помнит, круглую чашу несут,
девочка кланяется.
Стемнело.

Девочка кланяется
в шелесте рук, как в лесу,
гольфам своим
белым.
Кто-то шепотом: поют же попсу,
там другой финал,
мне бабушка пела.

26 августа 2015

@темы: Москва, mytop, город, нет в книге, псевдофолк, сказки, страшилки, эксперименты

10:57 

* * *

Забыла тебе рассказать,
сегодня в вагоне напротив меня
сидело пять человек.
И у каждого была татуировка.

Я не выдумываю.
Я даже прошлась вдоль лавок,
якобы к карте метро,
но на самом деле посмотреть,
а вдруг весь вагон в наколках.
Вдруг в городе какой-то фестиваль.
Но нет,
только напротив меня,
у каждого была татуировка.

Молодая женщина
с дельфином на щиколотке,
выцветшим, но улыбающимся,
как на рекламе дельфинария
где-то в Харькове
или в Одессе.
Мастер был симпатичный,
она сказала, я обожаю дельфинов,
он промолчал.

Старик
с волнами морщин на лбу,
такой глубины,
что в них можно прятать мелкие монеты
с затонувшего и поднятого
испанского галеона.
В синем пятне
на тыльной стороне ладони
всё ещё угадывается якорь.
Плечо скрыто рубашкой,
но на нем должна быть русалка,
он говорил с ней только что,
сказал, я еду, уже на Коломенской,
ставь греться суп.

Юноша со свастикой
на плохо выбритом черепе.
Умно: когда через год
он пойдёт торговать сантехникой
в папину фирму,
он просто перестанет бриться
и будет юноша с челкой,
какой у вас бюджет,
я могу вам предложить три варианта,
вот ещё такого же плана.
А лет через семь облысеет
на радость тестю-еврею.

Мужчина в спортивном,
серый, как с черно-белой пленки,
похожий на грифа или хореографа.
На пальце чернильный перстень,
плохо спрятанный под настоящим,
дешевой печаткой из перехода.
На верхней печати крест,
а что на нижней -- не видно,
истории не будет.

Парень в дредах, весь чистый комикс,
татуировщик.
Обитает тут третий год,
учился, конкурсы, переехал.
А до этого сидел в свом маленьком
курортном городе,
бабочки, купола, завитушки,
двести маленьких Кокопелли,
и, конечно, дельфины.
Девушки говорили,
я обожаю дельфинов.

Все обожают дельфинов,
нельзя не любить того,
кто так улыбается.

16 августа 2015

@темы: письмо другу, нет в книге, город, верлибр, mytop, Москва

12:18 

* * *

В пастеризованном
двадцать втором столетии
оружие делают с защитой от детей, как пилюли.
Чтобы, значит, не погибали дети,
когда в душистом мирном июле,
свежайшем мирном апреле или там октябре
пытаются разобрать снаряд, дремавший на пустыре.

Я рою, в грязи по локоть,
ругаюсь на холод сучий.
Я лучший сапёр в стране,
хотя мне почти тридцать пять.
Меня всегда вызывают, если тяжелый случай.
Я лихо вскрываю мину, она начинает бренчать
короткий отрывок из смутно знакомого вальса.
Я снова не подорвался.
А взрослый бы подорвался.

Жмут ладони,
киваю, но чую -- сорванцы внутри нарезвились.
Что-то сместилось, пора убираться из авангарда.
Завтра я встречу тебя,
моя радость, моя уязвимость.
И после меня распознает даже петарда,
брошенная под ноги детьми,
играющими во дворе
в солнечном мирном мае
или там декабре.

2 августа 2015

@темы: предполагалось смешное, персонажи, нет в книге, дети, война внутри нас

14:10 

* * *

У моей
улицы
от ремонтных работ
трещины,
все её рёбра, все повороты болят.
Вдоль моей улицы,
в красных крестах, присмиревшие,
приговорённые тополя.

На моей
улице,
лопоухие, длинные
дети в зелёной форме
из Чернышевских казарм.
У ворот
женщины
с булками, мандаринами.
Дети выходят к объятиям,
мнутся, прячут глаза.

Как в пионерлагере,
ну не целуй, не мучь его,
он уже взрослый, смотрят же,
смотрят же пацаны.
Скоро им всем
экскурсия:
сквозь города дремучие,
прямо с моей улицы --
к краю страны.

И пойдут, хмурые,
строимся, дети, парами.
Тех, кто отстал, ласково подтолкнём.
В спину бьют маршами,
щупают мрак фарами,
поп с кадилом по следу
прёт,
как отец с ремнём.

В южной земле здорово
всходят мятные пряники --
землю везут родичам,
всё для своих, в дом.
На сувенир, горсточку
маме,
горстку племяннику.
Кто наберёт подошвами,
кто наберёт ртом.

На моей улице
моют асфальт вечером.
Хор за стеной с грохотом
страшно вопит гимн.
Слить бы финал,
Господи,
чтобы сказать нечего,
слабый чтобы,
вне логики,
чтобы он был другим.

@темы: нет в книге, город, война внутри нас, Москва, mytop

У порога на выброс

главная